Сверхчеловек

Добро и Зло

Boris — Tue, 19 Sep 2006 21:53:35 GMT

Еще в юности Фролов не раз удивлялся, как по разному воспринимают благо разные люди. Правда тогда это мало его трогало – юношеские проблемы, первая любовь и вообще выбор пути занимали его мысли гораздо сильнее. Но прошло пару лет и на старенькой видеокассете у одной из своих подружек он увидел фильм «Рембо 3». Это оставило в памяти настолько значимый след, что именно этот день Саша для себя обозначил как начало создания безумной теории, призванной разграничить Добро и Зло. Ему было шестнадцать лет, только закончилась афганская война и слова «добро» и «зло» еще не писались для него с большой буквы, но расставленные в фильме акценты с невероятной очевидностью показали, что любые события можно повернуть диаметрально противоположно привычным.

Это удивило, насторожило, но особых исканий не вызвало, пока жизнь не забросила его на срочную, а потом и сверхсрочную службу в спецчасти морской пехоты. Точнее до тех пор, пока не пришлось убивать…

Служба снайпера в мирное время мало чем отличается от любой другой в спецназе – изнурительные тренировки до потемнения в глазах, занятия рукопашным боем, владение самым разным оружием, взрывное дело, вождение, прыжки с парашютом, морские высадки, стрельбы. Но когда неумолимая тень войны заштриховывает мирную жизнь, все становится иначе. И если для любого спецназовца смертельный риск боевой операции и работа на грани возможности, не всегда связаны с убийством, то каждый выстрел снайпера направлен в живое. Его работа – убийство. За это ему платят деньги и именно это он умеет делать лучше всего. Убивать. Не сражаться, не защищать, а именно убивать. Достаточно подло, оставаясь невидимым в хорошо укрытой засаде, почти не рискуя, если предательское солнце не коснется прямым лучом линзы прицела и если помощница ночь не пропустит через себя едва уловимую искорку, вырвавшуюся из пламегасителя. И если он не может этого делать, то грош ему цена. Как снайперу. А как Человеку?

Даже после самых горячих боев, когда приходилось стрелять почти не целясь, Саша помнил лица всех убитых врагов, мог уверенно назвать окрас и породу каждой застреленной сторожевой собаки. Злые шутки порой играет с нами память, но эти лица часто возвращались в снах, словно кто то, с нарочитым садизмом, прокручивал длинную пленку, записанную электронным прицелом. Лицо, выстрел, тьма… Снова лицо и снова выстрел… Саша мог с уверенностью назвать точную цифру – число этих лиц, но даже перед самим собой он боялся это сделать. Они были очень разными, эти лица… Русские, прибалтийцы, чеченцы, арабы, солдаты, шоферы, связисты, даже женские лица были, но о них вспоминать труднее всего.

Поначалу, когда еще не было и пяти зарубок на прикладе его первой винтовки, он убивал не задумываясь, просто потому, что в прицеле был враг и потому, что таков был приказ. Но чуть позже, особенно когда война для него кончилась и пошла служба в СОБР МВД Украины, четкость позиции «свой чужой» сильно размылась. Кругом царил мир, раскинулся город, жили люди, улыбались, ходили по магазинам. И среди них, частью этой всеобщей массы, словно раковая опухоль жила преступность. Не та преступность, которая тырит мелочь по карманам, а мощная злая сила, которая ни перед чем не остановится в страстном порыве добыть деньги. Ни перед унижением, ни перед запугиванием, ни перед убийством.

И в борьбе с этой силой понадобилось универсальное средство, способное четко и ясно разграничить Добро и Зло, гораздо четче и правильней, чем приказ или перекрестье прицела. Ведь если на войне враг был явным, имел четкое местоположение и отличался от «своих» как внешним видом, так и каждым действием, то в городе врагов не было вовсе. Были только преступники, то есть лица, ПРЕСТУПИВШИЕ ЗАКОН. А каждый знает, что преступником человека может назвать только суд. Да и то… В уголовном кодексе всегда были и есть преступления, которые ничего общего не имеют с понятиями Добра и Зла, а затрагивают только интересы совсем не безгрешного организма под названием «государство».

Поначалу задача казалась неразрешимой – разные люди, разные устремления, разные страхи. Для жены преступника убийство мужа окажется страшным злом, а для милиционера, совершившего его при исполнении, вполне конкретным добром, выраженным в благодарностях и чувстве выполненного долга. Но что то в этом было худое, что то неправильное – одни только погоны и возложенная государством задача не могут и не должны быть индульгенцией на убийство. Ведь именно неважные законы, размывшие границу между Добром и Злом, стали причиной, по которой милиционеров прозвали «ментами», вложив в это прозвище всю ненависть и пренебрежение к людям, прикрывающимся лишь широкой грудью государства, а не собственной совестью. А государство, начавшее свой путь с революции, гражданской войны, террора и репрессий не могло не размыть эту границу, поскольку не имело собственной совести, заменив ее коммунистическими суррогатами чести и долга. Не за идеологию уравниловки ненавидел Фролов коммунистов, а именно за ясное и конкретное провозглашение необъективности Добра. Все что хорошо для класса, захватившего власть силой, то хорошо в принципе, то, по мнению коммунистов, и есть Добро. За него, за это Добро, можно убивать не задумываясь, можно грабить, то бишь национализировать, можно высылать целые народы, предавать родителей, расстреливать тысячи людей, как скот на бойне… Все это не просто МОЖНО, а НУЖНО делать для блага «людей труда». Потому что все остальные ОБЪЯВЛЕНЫ врагами. Партия так сказала. Все. Незачем думать.

А потом, коль что не сладится, можно эти действия осудить на очередном или внеочередном съезде, пожурить виноватых, а самых злостных даже расстрелять. На всякий случай. Пролетариату от этого хуже не станет.

Коммунисты продержались семьдесят лет только благодаря двум вещам: пролетариат был наиболее многочисленным классом и не было в новейшей истории власти более жестокой, более склонной к подавлению любой оппозиции, чем советская. Если бы царский режим судил революционеров по тем законам и теми мерами, какие потом использовали они, то мы до сих пор бы жили в Российской Империи и ни одна собака не смогла бы даже пискнуть под железной пятой монархии.

Что стоила несчастная царская охранка, высылающая оппозиционеров в Сибирь и уничтожавшая только явных киллеров, вроде Саши Ульянова? Да ничего, по сравнению с жуткими конвейерами смерти в подвалах НКВД, с показательными судами, с отречением детей от родителей… Вот это была работа! Вот это был прессинг! Даже фашизм вряд ли сравнится по жестокости с коммунизмом, хотя размах у фашизма был больше, на этом они и сгорели. Коммунисты нарекли Добром пользу для одного класса, а фашисты пользу для одной нации. И в чем разница? Те же лагеря, те же расстрелы. Только немцы подходили даже к этому с исконно национальной практичностью, а бесшабашные русские наслаждались жестокостью ради жестокости. Или просто пытались выжить, по приказу убивая других. Кто как. Но разницы нет. По формуле Нюрнбергского процесса, приказы начальства не являются оправданием для исполнителей преступлений перед человечеством. И хотя сам процесс, как любая показуха, не был непререкаемым авторитетом, но в этой его формуле была великая правда – каждый должен иметь собственную совесть, а не подменять ее коллективной, сваливая ответственность на вожаков. Сколько же ходит еще по земле тех безымянно бесфамильных чекистов, которые хладнокровно расстреливали ни в чем не повинных людей в мокрых от крови душевых и загаженных кошками подвалах? Коммунизм отпустил им грехи во имя себя. Он это может. Ведь именно он заменил собой Бога.

Наверное, если бы Фролов не служил в МВД, он вряд ли так уж сильно озаботился бы четким опознанием Добра и Зла. Но на милиции до сих пор лежала грозная тень НКВД, поэтому он хотел быть уверен, что по ту сторону прицела действительно враг, а не тот, кого врагом назначили.

Именно размышления о коммунизме навели его на мысль, что Добро большинства, совсем не обязательно является абсолютным Добром. Он даже не имел доказательств, что оно вообще есть, это объективное Добро, он просто свято верил в это, как в Бога, которому хочется служить. Он только хотел быть уверен, что это истинный Бог, а не очередная картонная иконка.

Саша искал следы абсолютного Добра везде, где только мог: в разных религиях, в философии, в собственных оценках. Но все монотеистические религии, при коренных различиях между ними, твердили то же самое, что и коммунисты – лишь наш Бог есть единственно истинный, только его устами говорит абсолютное Добро. Это было неправдой, потому что Добро не может быть таким разным, не может оно одновременно говорить «подставь другую щеку» и вершить суд шариата. Хотя даже внутри христианства было столько противоречий, что Фролов совершенно запутался. Сын Божий в нагорной проповеди говорит: «Не противься злому», а потом бичом выгоняет торговцев из храма Господня. Значит можно противится злому, даже нужно, но лишь тогда, когда зло направлено на Бога, не на тебя. На того Бога, которому поклоняются христиане – другие не в счет, потому что истинный Бог лишь один. И так утверждала, с пеной у рта, каждая из религий, каждая секта. Выходило, что чужие храмы разрушать можно и должно, втаптывать в пыль чужие святыни, подвергать гонениям еретиков. Вот тебе и не противься злому… Вот тебе и Добро в чистом виде. Одних толкований Библии десятки, каждый богослов считает своим долгом повернуть зыбкий иносказательный текст, как ему нравится. И каждый мало того, что считает себя правым, так еще и пытается втолдонить это другим. Фролов быстро разочаровался в религиозных понятиях Добра. В Бога можно только верить, никакие доказательства по отношению к нему не имеют смысла. А вместе с Богом человек вынужден принять и то Добро, которое этому Богу угодно. Как единственно правильное.

Философы тоже помогли мало, каждый издумывал что то свое, но доказательства не сходились концами, трещали по швам, как дрянные штаны. Саша перечитывал десятки томов, от Ницше до Маркса, но нигде не находил достойного ответа. В СОБРе на него поглядывали косо, не могли понять, что он ищет, если есть ясные и конкретные приказы, которым нужно подчиняться, а не усложнять себе жизнь. Но он продолжал искать.

Успех пришел лишь когда Фролов отказался от мысли связать воедино Добро для всех людей. Он решил подойти с другой стороны и с удивлением понял, что ответ лежит не так уж и глубоко. Оказывается куда легче найти единое для всех Зло. Им оказалась смерть. Собственная смерть каждого, естественно. Чужая многих не заботила вовсе.

И тут же разгляделось всеобщее Добро, настолько простое, что Фролов смотрел на него и не замечал, видел каждый день, радовался ему, но не мог распознать. Теперь он ощутил его настолько ясно, что надежда разгорелась в буйное пламя.

Добром была жизнь. Просто жизнь, сама по себе. Тоже своя собственная для каждого, но это уже меняло мало. Если бы Саша поделился тогда своими изысканиями, его попросту засмеяли бы, указав на кучу примеров, когда смерть является благом или необходимостью, но он не делился ни с кем. Он знал, что теория еще далека до завершенного состояния, но уже видел зерно истины, к которой шел не один год. Он разглядел направление, оставалось только продвинуться в нем.

Любая теория несовершенна, если описывает лишь частные случаи. Но как обобщить жизни разных людей, что в них общего? Была даже мысль, что хрен редьки не слаще, что сказать: «Добро, это жизнь», все равно, что не сказать ничего. Ну разве проще обобщить понятие жизни каждого, чем привести к общему знаменателю Добро для всех людей? И все же разница была. Просто для обобщения Фролову пришлось забыть о том, что он человек. Именно так! Забыть о том, что он представитель вида. Только вырвавшись из плоскости понимания жизни, как цепи человеческих действий, Саша смог увидеть то, чего не видел раньше. Физический смысл жизни. Зарывшись в книги по термодинамике, он уже твердо знал, что стоит на верном пути. Оказалось, что всякая физическая система, если не вдаваться в заумную терминологию, стремится к нарушению порядка, к хаосу. И только приток дополнительной энергии может привести к некоторому порядку. Но ведь живые организмы постоянно поглощают и выделяют энергию, растут, усложняются, разрушая другие организмы, а порой и окружающую среду. В принципе жизнь – это постоянная борьба с хаосом. Непрерывная. Эти разрушения, творимые жизнью поначалу тоже загнали Сашу в тупик. Что толку бороться с хаосом в собственном организме, если для этого приходится творить ничуть не меньший хаос снаружи? Какое же это Добро?

Но подобравшись так близко к решению, бросать уже не хотелось, да и нельзя было, поскольку не из праздного любопытства Фролов взялся за эти поиски.

Он принялся наблюдать за течением жизни. Везде, где только можно было – в парках, на море, в лесу, когда устраивал снайперскую засаду на дереве или в скалах. Даже дома наблюдал за тараканами и муравьями, за тем, как паук плетет паутину и ловит в нее мух. Он просматривал десятки, если не сотни, журналов с фотографиями животных – зебры, жирафы, слоны, волки, медведи, рыбы, птицы. Охотятся, спят, питаются, спариваются, выкармливают детенышей. Снова тупик.

Ключ, выбранный Сашей для анализа жизни оказался бесполезен. Физика не соотносилась с биологией. Порядок и хаос в живой природе, словно сговорившись, удерживали четкий баланс, не было ни явного усложнения, ни явного упрощения. Тигр пожирал оленя – кто из них сложнее? Рыба питалась планктоном, птица зернами – вроде вот оно! Жизнь из менее сложных вещей создает более сложные, приводит их в более сложный порядок, борется с хаосом. Но вот рыба погибает от жизнедеятельности бактерий, а птица падает лапками кверху вообще от вирусной инфекции. И это тоже жизнь! Какое уж тут усложнение…

Решение, вызревавшее несколько лет, пришло, как это часто бывает, во сне. Утомленный мозг, отдыхая от сознания, раскладывал по полочкам накопленную информацию, проводил странные подсознательные связи, генерируя при этом зыбкие образы сновидений. Проснулся Фролов уже совсем другим человеком – теперь он знал ответ.

Все оказалось и просто, и сложно одновременно, но теперь теория была настолько общей, что даже жизнь оказалась лишь частным ее случаем. Все факты перестали противоречить друг другу, все доказательства сияли, подобно граненным алмазам.

Тем утром Саша встал, умылся, достал замусоленную тетрадку для записей и на последней странице жирными буквами написал: «Добро – это усложнение и порядок. Зло – это хаос и упрощение». Задача была решена.

День был воскресным, весенним, Фролов закинул в стол бесполезную теперь тетрадку, не стал будить жену, оделся и вышел на улицу. Хотелось проверить только что рожденную формулу.

Проверить ее можно было только сопоставляя с укоренившимися представлениями о Добре и Зле, но теперь для этой проверки существовал выверенный инструмент. Нужно было только убедиться в его надежности. Саша чувствовал себя волшебником, открывшим новую магическую формулу, но не могущество давала она, а лишь уверенность в своих и чужих действиях. Но это для него было важнее любого могущества.

Рабочие зелентреста высаживают цветы в придорожные клумбы. Принято считать, что это добро. Проверим… Без цветов клумба проще. Все сходится. Значит вытаптывать их – творить Зло.

Птица клюет оставшиеся с зимы ягоды – тут все ясно. Она создает из простых ягод себя, сложную тварь. Если я убью птицу и съем, то это тоже будет Добром, но если убью просто так, то это Зло. Из сложной живой твари я сделаю простой труп, лишенный сложных жизненных процессов. Потом труп начнет гнить, еще более упрощаясь и совсем скатится к хаосу. Лишь через какое то время то, что осталось от птицы, может быть использовано другими существами для собственного усложнения и дальше по цепочке.

А если я убью и съем человека? Это выходит Зло, поскольку человек слишком сложен для банального поедания. И все же тут есть тонкое место… Не всегда можно с точностью определить, какой из объектов проще, но это уже недостаток нашего восприятия, а не теории. Тут много факторов надо учитывать. Например я семейный человек, но детей у меня нет. Значит неженатый мужчина проще меня, – я часть более сложной системы, – зато мужчина, имеющий жену и ребенка, уже сложнее меня. Если нас троих посадить в яму без пищи, то как бы я ни визжал, но тот, у кого дети, может запросто съесть меня, не боясь сделать Зло. Ну и ну!

Ого, да тут получается целая система! Более сложным, значит, будет человек, от действий которого зависит жизнь наибольшего числа людей. Врач важнее, а значит сложнее слесаря, если только это не слесарь систем безопасности атомной станции.

Преступник, убивающий ради денег, творит Зло, поскольку деньги, как ни крути, гораздо проще человеческой жизни. Болезнетворные микробы тоже Зло, понятно почему. Ведь любой микроб, даже любая их колония проще самого простенького млекопитающего, а значит их жизнедеятельность, ведущая к смерти сложного организма, никак не может быть Добром.

Фролов бродил по городу пару часов, примеряя новую формулу и так, и эдак. За это время он сделал несколько важных выводов. Одним из первых был тот, что Добро существует совершенно независимо от человека. Не будь его, объекты, путь даже неживые, все равно бы усложнялись и упрощались. Рождались бы галактики, взрывались бы звезды. Добро оказалось по настоящему объективным. Но жизнь не зря бросилась в глаза первой, как явный образец Добра – живые объекты куда сложнее неживых.

Второй вывод поразил еще больше первого. Добро оказалось самодостаточным, оно совершенно не нуждалось в борьбе со Злом, как некоторые считают. Добро созидает, усложняет материю, используя для этого простые частицы, атомы, молекулы, пыль… Пыль усложняется в камни, камни в стенные блоки, блоки в стены, стены в дома. Можно разрушить один дом или даже несколько, сделав из полученного материала более сложный, более ПОЛЕЗНЫЙ ДЛЯ ЖИЗНИ дом. И это будет Добро. Так можно усложняться до бесконечности и Зло в этом процессе не нужно совсем. Оно лишнее – только мешает. Оно паразит.

Для существования Зла обязательно нужно Добро, иначе Зло просто не сможет существовать физически. Хулигана никак нельзя будет назвать хулиганом, пока он не окажется рядом с лавочкой, чтоб ее сломать, упростить. Кто то строил ее, усложнял древесину, превращая в брусья, сколачивал гвоздями. Для этого никакой хулиган нужен не был. Но вот он появился и сломал. Он использовал Добро для того, чтоб родить Зло. Никак не иначе.

А вот запри его, не дай гвоздя – портить стены, не дай стул – сломать, не дай людей – плеваться в них… Как он тогда будет творить Зло? Не выйдет, поди. Значит если Зло является самым настоящим паразитом и может существовать только на том, что построено Добром, то какой в нем смысл? Никакого! Его можно смело и безжалостно уничтожать, как мы уничтожаем вшей и болезнетворных микробов.

Коммунист не становится сложнее от того, что назвал себя коммунистом, так какое он имеет право уничтожать ученого, писателя, актера? Какое право он имеет грабить его? Наоборот коммунисты упростили религию, обычаи, праздники, превратив их в однотонные митинги. Они отменили сложную систему рыночного распределения, заменив ее упрощенной уравниловкой и льготами отдельным слоям населения. Они даже искусство упростили до идеологической пропаганды. Выходит что коммунизм – самое настоящее Зло. Ничуть не лучше хулигана, ломающего лавочку в парке.

Третий вывод оказался не столько удивительным, сколько важным. Оценку Добра и Зла можно производить только по ДЕЙСТВИЯМ той или иной системы. Не по мыслям, не по желаниям людей, а только по их поступкам. Слова стояли на грани мысли и действия, поэтому Фролов долго не знал к чему их отнести. В конце концов он понял, что сказанное слово – не поступок. Человек сколько угодно может угрожать, но никогда не убить. А вот записанное слово уже является действием, поскольку имеет влияние на других людей. Причем записанное в широком смысле этого слова – от заляпанного жиром листка до компьютерного файла или телепередачи. Донос, к примеру, это записанные слова, признание тоже. А от устного признания можно легко отказаться, если оно нигде не записано. Среди всего этого были редкие исключения, но они, как водится, только подтверждали правило."

Итого: "Добро – это усложнение и порядок. Зло – это хаос и упрощение.

Отрывок из романа Дмитрия Янковского "Рапсодия гнева"

О цели и ее распространении

Boris — Tue, 19 Sep 2006 21:45:53 GMT

Тебя заботит будущее? Строй сегодня. Ты можешь изменить всё. На бесплодной равнине вырастить кедровый лес. Но важно, чтобы ты не конструировал кедры, а сажал семена.
Антуан де Сент-Экзюпери

Познание, самосовершенствование это дорога к творчеству. Творчество это прежде всего способ распространения идей. Мы постоянно говорим: «вот если бы общество стало лучше», но не чего для этого не делаем, а ведь если написать книгу, как писал Пикуль, о патриотизме, сколько людей можно сделать счастливее или как Юрий Никитин, сколько людей после его книг задумались над своим существованием….

1. О цели
В жизни следует иметь цель. Каждую конкретную минуту ты должен быть в состоянии ответить на вопрос - для чего ты живешь.
Истинной, глобальной целью может быть служение, познание, самосовершенствование, творчество. Однако, нет нужды говорить о высоком и прятать свои мысли за масштабами и красивым слогом. Жизнь человека - это только жизнь человека. Не следует стыдиться того, что твои личные задачи могут показаться наивными и смешными кому то. Они ставятся для себя и только для себя.
Не следует также стыдиться стремления к материальному благополучию. В аскезе нет святости, если она не является внутренней потребностью. Следует помнить только, что материальные блага могут быть лишь средством, но никак не целью.
NB. В любой день и в любой момент ты можешь сказать, в чем состоят твои нынешние задачи. Если у тебя нет цели - первая твоя обязанность найти ее.
2. Об энергичности
Мало просто иметь цель. Обозначив свою цель, ты должен следовать ей. В твоей жизни не должно быть ни одного пустого дня. Нельзя допускать мысли, что кто то умнее, талантливее тебя. Следует помнить, что терпение и неуклонное движение в сторону выбранной цели всегда ведет к успеху, особенно в условиях вырождающегося мира. Итак, единственный способ достичь своей цели - обеспечить за счет самодисциплины медленное или бвыстрое, но обязательно непрерывное движение к ней. Это - очень сложно.
NB. Вечером каждого дня ты должен дать себе отчет, что ты сделал для движения к своей цели. Если это кажется сложным, то делать это надо письменно. Это также полезно для самоорганизации.
(c) www.Skyfia.ru

§ 9. Существование, жизнь и радость жизни.
"Истинно живущий,
радуется жизни".
(Саймэн)
Мы все с вами люди. И поэтому нам не избежать удовлетворения некоторых элементарных потребностей, таких как: прием пищи, воды и сон. Некоторым удается свести удовлетворение их к минимуму, (особенно это свойственно творческим людям, так как во время интересного и захватывающего творческого процесса, они обо всем забывают), но избавиться полностью от них нельзя. Таковы физиологические потребности нашего организма. Но человек, живущий только удовлетворением элементарных потребностей, просто существует.
Было бы скучно, если бы мы только существовали. А избавляет нас от скуки, данная нам способность творить. Когда человек начинает ее использовать - приносить что-то новое в этот мир, то он начинает жить.
Но это еще не все. Есть еще такие понятия как радость и счастье. И в тот момент, когда творец начинает получать удовольствие, радость, наслаждение от своего творчества и от жизни, познает, совершенствуется, эмоционально чувствует мир и любит жизнь, живет ради своего творчества, то он переходит на высшую стадию жизни - радость жизни.
Таким образом, существует три типа человеческого бытия:
1) Существование - это проживание этой жизни, когда человек борется за свое выживание, не принося ничего нового.
2) Жизнь - это творческое бытие, приносящее что-то новое в этот мир.
3) Радость жизни - это высшая стадия жизни, когда человек радуется, получает удовольствие и наслаждаться своим творчеством и жизнью.
Желаю вам радоваться и наслаждаться этой жизнью.

(c)www.simen.ru

Слово о Добродетели: дарящая добродетель

Boris — Tue, 19 Sep 2006 21:37:12 GMT

голос красоты говорит тихо: он вкрадывается только в
самые чуткие души.
Тихо вздрагивал и смеялся сегодня мой гербовый щит: это
священный смех и трепет красоты.
Над вами, вы, добродетельные, смеялась сегодня моя
красота. И до меня доносился ее голос: "Они хотят еще -- чтобы
им заплатили!"
Вы еще хотите, чтобы вам заплатили, вы, добродетельные!
Хотите получить плату за добродетель, небо за землю, вечность
за ваше сегодня?
И теперь негодуете вы на меня, ибо учу я, что нет
воздаятеля? И поистине, я не учу даже, что добродетель сама
себе награда.
Ах, вот мое горе: в основу вещей коварно волгали награду и
наказание -- и даже в основу ваших душ, вы, добродетельные!
Но, подобно клыку вепря, должно мое слово бороздить основу
вашей души; плугом хочу я называться для вас.
Все сокровенное вашей основы должно выйти на свет; и когда
вы будете лежать на солнце, взрытые и изломанные, отделится
ваша ложь от вашей истины.
Ибо вот ваша истина: вы слишком чистоплотны для
грязи таких слов, как мщение, наказание, награда и возмездие.
Вы любите вашу добродетель, как мать любит свое дитя; но
когда же слыхано было, чтобы мать хотела платы за свою любовь?
Ваша добродетель -- это самое дорогое ваше Само. В вас
есть жажда кольца; чтобы снова достичь самого себя, для этого
вертится и крутится каждое кольцо.
И каждое дело вашей добродетели похоже на гаснущую звезду:
ее свет всегда находится еще в пути и блуждая -- и когда же не
будет он больше в пути?
Так и свет вашей добродетели находится еще в пути, даже
когда дело свершено уже. Пусть оно будет даже забыто и мертво:
луч его света жив еще и блуждает.
Пусть ваша добродетель будет вашим Само, а не чем-то
посторонним, кожей, покровом -- вот истина из основы вашей
души, вы, добродетельные!
Но есть, конечно, и такие, для которых добродетель
представляется корчей под ударом бича; и вы слишком много
наслышались вопля их!
Есть и другие, называющие добродетелью ленивое состояние
своих пороков; и протягивают конечности их ненависть и их
зависть, просыпается также их "справедливость" и трет свои
заспанные глаза.
Есть и такие, которых тянет вниз: их демоны тянут их. Но
чем ниже они опускаются, тем ярче горят их глаза и вожделение
их к своему Богу.
Ах, и такой крик достигал ваших ушей, вы, добродетельные:
"Что не я, то для меня Бог и добродетель!"
Есть и такие, что с трудом двигаются и скрипят, как
телеги, везущие камни в долину: они говорят много о достоинстве
и добродетели -- свою узду называют они добродетелью!
Есть и такие, что подобны часам с ежедневным заводом; они
делают свой тик-так и хотят, чтобы тик-так назывался --
добродетелью.
Поистине, они забавляют меня: где бы я ни находил такие
часы, я завожу их своей насмешкой; и они должны еще пошипеть
мне!
Другие гордятся своей горстью справедливости и во имя ее
совершают преступление против всего -- так что мир тонет в их
несправедливости.

Ах, как дурно звучит слово "добродетель" в их устах! И
когда они говорят: "Мы правы вместе", всегда это звучит как:
"Мы правы в мести!"
Своею добродетелью хотят они выцарапать глаза своим
врагам; и они возносятся только для того, чтобы унизить других.
Но опять есть и такие, что сидят в своем болоте и так
говорят из тростника: "Добродетель -- это значит сидеть смирно
в болоте.
Мы никого не кусаем и избегаем тех, кто хочет укусить; и
во всем мы держимся мнения, навязанного нам".
Опять-таки есть и такие, что любят жесты и думают:
добродетель -- это род жестов.
Их колени всегда преклоняются, а их руки восхваляют
добродетель, но сердце их ничего не знает о ней.
Но есть и такие, что считают за добродетель сказать:
"Добродетель необходима"; но в душе они верят только в
необходимость полиции.
И многие, кто не могут видеть высокого в людях, называют
добродетелью, когда слишком близко видят низкое их; так,
называют они добродетелью свой дурной глаз.
Одни хотят поучаться и стать на путь истинный и называют
его добродетелью; а другие хотят от всего отказаться -- и
называют это также добродетелью.
И таким образом, почти все верят, что участвуют в
добродетели; и все хотят по меньшей мере быть знатоками в
"добре" и "зле".
Но не для того пришел Заратустра, чтобы сказать всем этим
лжецам и глупцам: "Что знаете вы о добродетели! Что
могли бы вы знать о ней!" --
Но чтобы устали вы, друзья мои, от старых слов, которым
научились вы от глупцов и лжецов;
Чтобы устали от слов "награда", "возмездие", "наказание",
"месть в справедливости";
Чтобы устали говорить: "Такой-то поступок хорош, ибо он
бескорыстен".

Ах, друзья мои! Пусть ваше Само отразится в
поступке, как мать отражается в ребенке, -- таково должно быть
ваше слово о добродетели!
Поистине, я отнял у вас сотню слов и самые дорогие
погремушки вашей добродетели; и теперь вы сердитесь на меня,
как сердятся дети.
Они играли у моря -- вдруг пришла волна и смыла у них в
пучину их игрушку: теперь плачут они.
Но та же волна должна принести им новые игрушки и
рассыпать перед ними новые пестрые раковины!
Так будут они утешены; и подобно им, и вы, друзья мои,
получите свое утешение -- и новые пестрые раковины! Фридрих Ницше

Сизиф

Boris — Tue, 19 Sep 2006 21:27:38 GMT

рассказ Юрия Никитина
"стремление к высшей цели"

Я катил его, упираясь плечом, руками, подталкивая спиной, содранная
кожа повисла как лохмотья, руки в ссадинах, едкий пот выедает глаза. И
вдруг я услышал голос:
- Сизиф!
Наискось по склону поднималась молодая женщина. Кувшин на голове,
красивая рука изогнута как лук, в другой руке маленькая корзинка. Женщина
улыбалась мне губами, а еще зовущее - глазами, ее смуглое тело
просвечивало сквозь легкую тунику.
Я остановился, упершись плечом в камень. От моей пурпурной царской
мантии остались лохмотья, ноги дрожали от усталости. Сам я дик и грязен,
как последний оборванец.
Женщина подошла ближе, наши взгляды встретились. У меня стало сухо во
рту, а сердце заколотилось чаще.
- Сизиф, - сказала она певуче, - нельзя же все время тащить и тащить
этот ужасный камень! Что за блажь?.. Царям многое позволено, но ты уж
слишком... Ушел, а у нас совсем не осталось красивых и сильных мужчин. Ну
таких, как ты. В тебе есть нечто, кроме мускулов, сам знаешь...
- Знаю, - ответил я внезапно охрипшим голосом, - но мне так боги
велели.
Я затолкал ногой под камень обломок дерева, осторожно отстранился. В
груди кольнуло, когда пошевелил занемевшими плечами.
- Присядь, отдохни, - сказала женщина мягко.
Раньше я охотно останавливал взгляд на женщинах с ясными глазами.
Таких было мало, но и те оказывались в конце концов только женщинами и
ничем больше. Эта же проще, немного проще, чуть выше кустика, но все же
это женщина, которую я увидел впервые за долгое время, и я... сел с нею
рядом.
Из кувшина шел одуряющий запах вина, корзину распирали хлебные
лепешки, сыр, жареное мясо. Ее родители, сказала она, несмотря на знатное
происхождение, работают в поле, и она несет им обед.
- Спасибо, - поблагодарил я. - Ты достойная дочь, заботливая.
С первых же глотков хмель ударил в голову, а мясо хоть и гасило его,
но сделало мысли быстрыми, неглубокими.
- Зачем боги велели тебе тащить камень? - спросила она.
- В наказание. За то, что так жил.
- А как ты жил? - удивилась она. - Разве плохо?
- Плохо. Необязательно быть человеком, чтобы так жить.
- Но как они это сказали тебе?
- Как?.. Как слышишь волю богов?.. Ночью вдруг просыпаешься от боли в
сердце, от страшной тоски, от тревоги, что живешь не так, и слышишь
страшный крик внутри, и слышишь громовый глас, повелевающий...
- Что? - спросила она, не дождавшись. - Что они велели?
- Глас богов загадочен. Они на своем языке... Мы лишь стремимся
постичь сокровенное, ведомое им. Как повелели жителям страны Кемт
возводить пирамиды? Гробницы тут ни при чем... Это их камень на вершине
горы. А может, и не на вершине еще, но они выполнили волю богов, сделали
человеческое, когда отказались от жизни червяков, когда обрекли себя
тащить камень в гору...
Она не понимала. Спросила:
- Но почему ты решил тащить именно камень?
- Не знаю. Нужно было что-то делать немедленно. Жизнь уходила, как
песок между пальцами, и я страшился ее никчемности. Но волю богов я,
видимо, угадал. Боль не терзает грудь, не просыпаюсь в страшной тоске и в
крике... Понимаешь?
- Нет, - ответила она. - Обними меня.
- Эх, только женщина...
Хмель стучал в мозг, а вымоченное в жгучих пряностях жареное мясо
зажгло кровь и погнало ее, кипящую, огненную, заставило громко стучать
сердце.
Земля качалась под нами, и мы оказывались между звезд. Древняя
могучая сила швыряла меня как щепку, и я не скоро отпустил бы женщину, но
она в какой-то миг взглянула на край неба, где солнце опускалось за лес,
охнула и поспешно выкарабкалась из моих рук.
- Сизиф, - сказала она, вскочив на ноги, - возвращайся в Коринф! Ты
сильный, красивый, мужественный... У тебя будет все: друзья, богатство,
уважение, ты выберешь лучшую девушку в жены и построишь лучший дворец...
Она заспешила вниз, размахивая почти пустой корзинкой. Я оглянулся на
камень. Действительно, лишаю себя простых человеческих радостей. Нельзя же
в самом деле только и делать, что тащить камень! В город можно спуститься
и под чужим именем, чтобы не указывали, не злорадствовали: ага, оступился,
мы правы - только так и надо жить, как живем мы... Меня любят не за
царскую мантию, я и в лохмотьях - потомок богов: в беге ли, в кулачных
боях или в метании диска - не знаю равных.
А камень? Буду тащить по-прежнему. Но не мешает в городе погулять
всласть, потешить свое молодое сильное тело.
Когда я подходил к стенам города, позади пронесся далекий гул.
Деревья на горе падали все ниже и ниже: тяжелое неслось к подножию,
сокрушая лес, сминая кустарник.
Только один вечер я провел в своем Коринфе. Веселья не получилось,
хотя друзья старались изо всех сил. Упавший камень прокатился и по моему
сердцу, ночью я почувствовал его тяжесть. Нельзя, нельзя идти по двум
дорогам сразу, нельзя искать и радости людей, и радости богов!..

Камень лежал у самого подножия. Валун уплотнил землю так, что там,
где я его вкатывал, стала как камень. Голый блеск, после дождя вода
скатывается, так и не унеся ни крупинки, разве что поток протащит тяжелый
ствол, сбитый валуном.
Вверх карабкаться с камнем трудно, вниз катиться за камнем легко.
Вроде бы простая истина, но чтобы ее понять, нужно в самом деле скатиться,
чтобы ощутить и легкость, и постыдную сладость отказа от трудных истин и
понять, что человеку жить легче, чем богам. Легче - это лучше? Долго и я
так думал, пока не услышал гневный голос неба.
А может, и не карабкаться? Живут же люди внизу. Даже и не
подозревают, что можно жить иначе. Люди, не слышавшие гласа богов. Живут
просто, как все в мире. Просто живут, как живут бабочки, жучки, воробьи. А
ведь я уверен, что не только я один из рода богов, а все люди потомки
богов и могли бы тоже...
Я зашел с другой стороны валуна, присел, уперся плечом в холодную
гладкую поверхность. Ноги с усилием стали разгибаться, кровь ударила в
лицо. Валун качнулся, я нажал, каменный бок ушел из-под плеча вверх, я
перехватил внизу, пошел изо всех сил толкать руками и плечами, упираться
спиной, кожа разогрелась на ладонях. Скоро пойдет волдырями, и соленый пот
будет капать со лба на ссадины...
Я катил его по склону вверх, и тут поблизости послышался лай. Между
деревьями вертелась собачонка, сварливо лаяла, подбегала ближе,
отскакивала. Я не прерывал работы, только дрыгнул ногой, когда она
подбежала слишком близко, но поддеть не сумел.
Собачонка на миг захлебнулась от ярости, затем, совсем ошалев, стала
подскакивать ко мне с такой злостью, чуть уж не кусая за пятки, и я при
удаче мог бы растоптать ее.
- Пшла! - сказал я громко.
Остановился на минуту, начал брыкаться, пытаясь ее поддеть, а
собачонка совсем озверела: забегала как шальная, почти задыхаясь от злобы.
Я стал отбрыкиваться потише - пусть приблизится, тогда я садану как
следует.
Собачонка и в самом деле обнаглела, крутилась почти рядом, я уже
начал потихоньку отводить ногу, но она все не попадалась на "ударную"
позицию. Я начал злиться, почти остановился из-за такой мелочи!
Наконец она оказалась совсем близко. Моя нога выстрелила как из
катапульты, но проклятое животное в последний миг увернулось, я зацепил
только по шерсти, и теперь тварь остервенело прыгала вокруг, однако
дистанцию благоразумно сохраняла.
- Ну держись, дрянь!
Я нагнулся, пошарил под ногами. Собачонка чуть отбежала, но за моими
движениями следила внимательно и все верещала самым противным голосом,
какой только может быть на свете.
На земле попадались только крохотные сучки, веточки, трава, комочки
глины. Сделав пару шагов в сторону, я увидел крупный булыжник. Собачонка
металась вокруг, заливалась лаем, а я осторожно опустил руку, очень
медленно нагнулся, пальцы нащупали и обхватили обломок...
Я не сводил взгляда с собачонки. Она лаяла мне в лицо, а тем временем
мои пальцы приподняли камень. Рука описала полукруг, камень со страшной
силой вылетел из ладони. Визг оборвался, глухой удар, и собачонку унесло
по воздуху на десяток шагов, там она задела край обрыва, и ее тело
исчезло, только слышно было, как далеко внизу все сыпались и сыпались
камни.
Наступила блаженнейшая тишина. Я с облегчением выдохнул воздух,
повернулся... и похолодел, как мертвец.
Мой камень, медленно подминая траву и кусты, катился вниз все быстрее
и быстрее. Я крикнул отчаянно, ринулся за ним, готовый броситься под него,
чтобы остановить, но камень уже несся, подпрыгивал на выступах и, пролетев
десяток шагов, бухался на склон, срывая целые пласты, и все мчался вниз,
мчался, мчался.
Наконец глухой гул и треск у подножия возвестили, что деревца на пути
его не задержали.
Я тяжело опустился на землю, обхватил голову. Еще один урок дуралею,
который не хочет быть животным. Не бросай камни в лающих собак - их еще на
пути много, - иначе свой камень на вершину не вкатить. Собаки полают да
отстанут, а ты иди своей дорогой. Что тебе маленькая победа над мелкой
псиной? Одну побил, другую побьешь, третью, да так и разменяешь огромную
победу на эти мелкие. И будешь не Сизифом, а обыкновенным человечком,
который живет себе, как хочется, а живется ему просто, как живут бобры,
олени, волки, лошади, и за всю жизнь так и не проявит своей солнечной
породы...

- Сизиф! Где ты, Сизиф?
Я поднял голову. Снизу по склону спешил человек в доспехах. Шлем
блестел, закрывая лицо, только в узкую прорезь смотрели глаза, и я
удивился такому пристрастию к воинскому снаряжению: кроме нас двоих, тут
никого не было.
Он приблизился ко мне: невысокий, мускулистый, взмокший, хриплое
дыхание с шумом вырывалось из груди.
- Я слушаю тебя, - сказал я. Спина моя упиралась в камень, держа его
на склоне.
- Сизиф! - воскликнул воин. Он наконец поднял забрало, и я увидел
счастливое юношеское, почти мальчишечье лицо. - Мы пришли в Халдею,
дальнюю страну, пришли войском. Странные там народы... Мы завоевали этих
жалких дасиев, обратили в рабов. А чтоб не смешиваться с ними, ибо их как
песку на берегу моря, мы установили у них варну неприкасаемых. Этих дасиев
тьма, каждый из наших там царь...
- Мне этого мало, - ответил я горько. Камень жег мне спину. - Я хочу
быть царем над самим собой.
Он выпучил глаза.
- Но ты и так царь над собой!
- Если бы, - сказал я со вздохом, - если бы...
Прошли еще годы. Однажды я услышал шум схватки. Снизу он медленно
перемещался вверх, скоро я увидел между деревьями бегущих по склону людей
в тяжелых доспехах, потных, с красными распаренными лицами. Навстречу
засвистели стрелы; нападающие прикрылись щитами, кое-кто упал, остальные с
тяжелым топотом достигли распадка, там появились другие люди, сверкнуло
оружие.
Они сражались яростно, озлобленно, падали с разрубленными головами.
Зеленая трава окрасилась кровью. Один крепкий воин вломился в куст и
завис, подогнув ветви и не достигнув земли, весь утыканный стрелами так,
что стал похожим на ежа, другой - сильный и красивый, пронзенный копьем
так, что острие вышло между лопаток, жалобно вскрикнул: "Мама!" - и
покатился вниз, его слабеющие пальцы еще пытались ухватиться за траву...
Сколько я ни смотрел, не мог понять, как они различают, кто свой, а
кто чужой? Они настолько похожи, словно дети одной матери!
Я отвернулся и снова покатил камень. Я тоже когда-то держал меч,
владел им лучше всех в Коринфе и, может, потому раньше других узнал, что
меч - не доказательство. Мечом можно убить, но не переубедить. А ведь
победа тогда, когда противник побежден твоими доводами... Я - Сизиф,
бывший царь могущественного Коринфа, я тот самый царь, который решил
отыскать силу большую, чем сила, я тот царь, которому мало власти над
людьми, который ищет власть над самой властью.

Как-то во время тяжкого пути наверх я увидел в стороне огромный явор,
который бросился в глаза прежде всего размерами, но посмотрел еще раз и
разглядел, что в одном месте узор коры нарушен, из глубины дерева словно
бы прорастает некий знак, и я узнал его! Сварга, знак бога Сварога, его
несли на прапорах наши пращуры. Здесь проходил один из древних путей
вторжения в чужие страны, здесь везли обратно несметные сокровища...
Дерево росло, нарастали новые слои коры, но глубоко вырезанная сварга
выступала пока еще ясно. Знак, которым метили закопанные сокровища, когда
на обратном пути возвращались небольшими группами, подвергались внезапным
нападениям местных племен.
Я укрепил камень, подошел к явору. Мне не так уж и нужны сокровища,
хотя и от них не откажусь. Любопытно больше, какие диковинки отыскали в
чужих краях, из-за чего ходили походами, клали головы, разоряли и жгли
города?
По рассказам старших направление указывает только луч, что идет на
север, на родину предков, шаги я тоже отсчитал, вычислив соотношение между
лучами, вместо лопаты приспособил широкий сук, землю отбрасывал руками.
Солнце дважды поднималось и падало за гору, а я остервенело рыхлил землю,
швырял ее наверх. В воображении я уже вычерпывал огромные богатства,
вознаградил себя за тяжелый труд, остальным наполнил казну и щедро одарил
справедливость, честность, помогал слабым и бедным...
Сук ударил в твердое, я поспешно разгреб землю. Толстая крышка
огромной скрыни, выпуклые знаки непобедимого Солнца! Задыхаясь от
волнения, я бросился грудью на крышку, разгреб землю, отыскивая край, и
вдруг услышал гул.
Я рванулся наверх, край ямы обрушился, засыпав землей сундук, а в
десятке шагов катился, медленно набирая скорость, мой камень.
Он унесся с грохотом, оставив за собой просеку поваленных деревьев,
раздавленные норки, сброшенные с деревьев птичьи гнезда, и я уткнулся
лицом в свежевскопанную землю, сердце мое взорвалось слезами. Опять я
отвлекся на ничтожное!

Я не считал дни, которые провел в тяжком единоборстве с камнем. Он
так и норовил сорваться вниз, давил всей массой, становился все тяжелее, а
на моих ладонях от кровавых мозолей кожа стала твердой, как копыта. Я не
замечал солнца, не видел игривых зверьков, не слышал пения птиц, только
изо всех сил катил этот проклятый камень и даже не почувствовал, как
кто-то подошел и долго стоял, смотрел.
- Сизиф! - сказал он, и мне показалось, что голос мне знаком. -
Сизиф, да оглянись же! Не хочешь оглядываться, так хоть скажи мне
что-нибудь, мы ж вместе играли в детстве!
Человек был немолод, и я не сразу узнал его. Когда я покинул Коринф,
он был еще юношей, теперь же он смотрел из сгорбленного тела, что
расплылось как тесто, обвисло.
- Привет, - сказал я. - Ты изменился.
- Ты тоже... А зачем? - он смотрел с жалостью, голос звучал дружески.
- Не терзайся, живи, как все. Брось свой камень, наслаждайся жизнью, она
коротка.
Я это видел. Мое тело не расплылось, но и мои мышцы когда-то
порвутся, и все, что у меня есть, - это мой камень... который я не втащил
еще и до середины горы. Да и где вершина? Чем выше втаскиваю, тем дальше
кажется. Вижу лишь сверкающее сияние в немыслимой выси...
- Когда-то я брал все мелкие радости полной чашей. Я брал их столько,
что расплескивались, но и упавших капель хватило бы другим на всю жизнь!
Но это радости для смертных... Птицы так живут, олени, насекомые... А мы -
выше, мы - потомки богов, потому и радости наши должны быть выше. Выше, а
не просто больше!
- Какие радости? - удивился он.
Я смотрел в лицо старого друга. Друга моей прежней жизни.
- Мало жить простейшими радостями и заботами, - ответил я честно, -
ведь я не воробей и не насекомое.
- А как ты хочешь жить?
- Не знаю, - ответил я тяжело. - Но не по-насекомьи!
Я толкал камень вверх, я упирался грудью, а когда уставал, подставлял
спину и катил камень спиной, всем моим телом, медленно поднимаясь вверх.
Задыхаясь от усталости и обливаясь потом, я вдруг ощутил, что камень
остановился. Я нажал еще, но он не поддался. И тут я увидел каменную
стену, что поднималась на добрых два десятка шагов!
Я замер, ошеломленный. Холод стиснул ноги, поднялся, заморозил
желудок, оставив там пустоту, ледяным ножом ударил в сердце. Стена!
Сколько усилий ухлопал, а все зря...
Оставив камень, я в тот же вечер спустился в город. Тоска вроде бы
подалась немного, когда залил в себя кувшин вина, затем помню какой-то
спор с крестьянами, женщин, драку со сборщиками налогов, а потом я плясал
на горящих углях... Утром, не раскрывая глаз, поспешил нащупать ногой
кувшин вина, и так гулял и пил, глушил тоску.
Не помню, сколько прошло времени, но неведомая сила, которой я
подчинялся в свои лучшие дни, снова погнала меня к оставленному камню.
Если камень попал в тупик, то нужно искать другой путь - правее или левее,
а при необходимости и вернуться немного назад, но главное - карабкаться с
камнем вверх, только вверх!
Камень я обнаружил у подножия. Оставленный мною у стены, он недолго
держался на прежней высоте...
Путь наверх тяжек, но теперь, умудренный горьким опытом, я
преодолевал все же быстрее: я знал ловушки, препятствия, рытвины, видел
вспученные корни и, наконец, добрался до злополучной развилки, откуда
неосторожно повернул чуть вправо, самую малость. Теперь я покатил камень
прямо. Насколько же это труднее!
Я забрался высоко, и отсюда мой Коринф казался крохотным. В минуты
отдыха я часто рассматривал его, стараясь разгадать мучивший меня вопрос:
как жить этим людям? Как жить правильно?.. Запри любого из них в темницу -
уйму ума и таланта проявит, чтобы выбраться, а в сонном спокойствии так и
проживет до старости, до смерти, не узнав, на что способен... Если у кого
случается несчастье, то и душа просыпается, но обычно в городе жизнь течет
беззаботно, люди от рождения до смерти чем-то похожи на коз, которых
пасут...

Я толкал камень вверх, когда услышал голоса. Между деревьями
появилось много человек. Малорослые, в козьих шкурах, они остановились в
отдалении, робко глядя на меня.
Один из них несмело крикнул:
- Сизиф! Мы принесли тебе еду. Можно нам подойти?
Я ногой подсунул клин под камень, немного ослабил мышцы.
- Я рад гостям.
Они подошли ближе. Маленькие, пугливые.
- Как ты вырос, Сизиф, - сказал один почтительно. - Теперь мы видим,
что ты из племени богов. Это проступило в тебе.
- Я не помню вас, - ответил я.
- Наши деды рассказывали о тебе, - ответил один.
- Что же вы такие маленькие? Измельчала порода людей?
- Нет, мы все такие же. Ты тоже был таким... А теперь в тебе много
солнца внутри.
Мы сели на траву. Они поглядывали на мой камень, и я поглядывал.
Теперь я знал, что оставлять его нельзя даже ненадолго - скатится.
Они встречались со мной взглядами, тут же отводили глаза. Один сказал
наконец:
- Мы верим, что тебе под силу втащить этот камень. Вон какой ты стал!
- Камень тащить с подножия стало легче, - согласился я. - Но зато
склон становится все круче. Но до вершины я не могу пока добраться.
Они смотрели недоверчиво.
- Ты шутишь, Сизиф.
- Нет. Все люди - потомки богов. Вы бы тоже могли закатить камень на
вершину, но не хотите...
- Почему, Сизиф? - спросил кто-то с удивлением.
- Потому, что вы живете как олени, птицы, рыбы, - сказал я с болью и
подумал, что уже не раз говорил это, что все чаще ко мне приходят люди, и
я начинаю говорить им, ибо, видя меня с камнем, они стараются понять меня.
Один из них, с умным лицом, однако с озабоченным выражением, выпалил
с достоинством:
- У тебя своя философия, Сизиф, а у нас своя.
Я покачал разочарованно головой:
- Зверь, конечно, не потащит камень в гору. Ему нечего там делать
вообще, если на вершине нет вкусной травы или сочного мяса.
Он обиделся. Но я снова катил и катил свой камень, стиснув зубы,
подавляя боль, усталость. Помню, однажды, смертельно устав, несколько дней
провел возле камня, не притрагиваясь к нему. Он был укреплен подпорками,
надежно укреплен, но через неделю я обнаружил, что каким-то образом мы
сдвинулись на шаг ниже!
Вот та сосна, возле которой укрепил камень, но теперь сосна выше, а
мы сползли... Значит, и останавливаться нельзя, ибо это тоже путь вниз.
Ох, проклятье.
Иногда ноги ступали по мягкой шелковистой траве, иногда по мокрому
снегу, потом опять по траве, обнаженные плечи сек злой дождь, палило
солнце, их грыз холодный ветер с севера, пытался сковать мороз, но снова
жаркое солнце сжигало лед, нагревало голову, делало тело коричневым.
Летний зной и холод зимы сменялись так часто, что мне казалось будто
при каждом шаге ступни погружаются то в мягкую прогретую траву, разгоняя
ярких бочек, то шлепают по рыхлому снегу.

Я катил камень, жилы напрягались, и с неудовольствием слушал звон
приближающегося железа. Снизу тяжело карабкались хорошо вооруженные люди.
Впереди спешил богато одетый вельможа.
Когда он приблизился, я поразился, сколько спеси и надменности может
вместить лицо человека. Это был сильный человек, и мне стало жаль, что он
так мало знает и еще меньше хочет.
- Сизиф, - воззвал он сильным голосом, который прозвучал как боевая
труба, - ты столько лет занят нечеловеческой работой, за это время твой
Коринф - город, который ты построил собственными руками, - превратился в
огромный мегаполис, стал государством!
Я усмехнулся, ощутил с удивлением, что такой пустяк мне все же
приятен.
- Ну-ну. Не ожидал, но рад слышать.
- Сизиф, - продолжал он все тем же тоном, и воины подтянулись,
расправили плечи. - Ты должен вернуться! Ты обязан вернуться. В городе
начались волнения, бунты, всем надоели продажные правители, что пекутся
только о наслаждениях, забывая про народ. Нам нужен твердый властелин,
который казнил бы преступников прямо на площади, наказал бы мошенников,
твердой рукой оградил бы страну от врагов, установил бы порядок!
Воины дружно зазвенели оружием, крикнули. Сердце мое дрогнуло. Как
давно я не держал свой острый меч! Как давно не носился на горячем коне,
не рубил врагов, не завоевывал города и страны...
- Сизиф, - продолжал вельможа, - брось камень, и мы пойдем за тобой.
Мы - это войска и все добропорядочные граждане Коринфа!
- Аристократы или демос? - спросил я.
Вельможа посмотрел на меня победно и ответил с гордостью под
одобрительные выкрики воинов:
- У нас нет такого презренного различия! Мы все равны. Нас объединяет
страстное желание сделать Коринф сильным. Это выше, чем сословное
различие.
Из рядов воинов выдвинулся костлявый муж, хрупкий, сухой, с глубоко
запавшими глазами.
- Ты патриот или нет? - спросил он меня.
- Конечно, патриот... Я патриот и потому должен вкатить свой камень.
Они подступили ближе, сгрудились вокруг. Лица у всех были изнуренные,
жестокие, в глазах злость и отчаяние.
- Я уже был царем, я знаю: бессилен самый абсолютный тиран. Только
невеждам кажется, что царь может улучшить мир. Если бы все так просто! -
сказал я.
Вельможа спросил сердито:
- Ты прирожденный царь Коринфа! Не царское это дело - таскать камень!
Был миг, когда я засомневался, не пойти ли с ними, выбрав путь
полегче... Вкатить камень на вершину горы много труднее, чем править
страной. Сколько было царей до меня, сколько будет после меня? Впрочем, я
знавал царей, которые оставляли троны, одевали рубище нищих и уходили в
леса искать Истину...
Они ушли, и я тут же забыл о них, ибо привычка катить свою ношу в
гору сразу же напомнила о себе.

Шли дни, века и тысячелетия, ибо мне все равно, так как моя работа
вне времени, оценивается не затраченным временем... Только высотой, лишь
высотой, а день или век прошел - неважно, главное - высота.
Как-то прибежал взъерошенный юноша в странной одежде.
- Сизиф! - закричал он еще издали. - Мы победили! Дарий разбит!
- Поздравляю, - ответил я безучастно, не повернув к нему головы. Мои
руки и все тело так же безостановочно катили камень.
- Ты не рад? Сизиф, ты даже не спросил, что за сражение это было.
- Друг мой, - ответил я, не прерывая работы и не останавливаясь, -
меня интересует лишь те сражения, что происходит в моей душе...
- Сражения?
- А у тебя их нет?
- Нет, конечно!
- Тогда ты еще не человек.
- Сизиф!
- А победы признаю только те, что происходят внутри меня.
Однажды меня оглушили звуки музыки. Наискось по склону шли юноши и
девушки, шесть человек.
Это шли организмы: красивые, простенькие, прозрачные, и я видел, как
работают мышцы, сгибаются и разгибаются суставы, шагают ноги... Они
смеялись и разговаривали, обращаясь к желудкам друг друга, так мне
показалось, и музыка их тоже - с моей точки зрения - не поднималась
выше...
Впервые меня охватил страх. Никогда вакханки и сатиры не падали так
низко. Это уже не животные, это доживотные, жрущая и размножающаяся
протоплазма, самый низкий плебс. Они взошли на склон горы налегке, без
всякой ноши.
Они остановились в нескольких шагах, вытаращились на меня.
- Гляди, - сказал один изумленно, - камень катит в гору... Это в
самом деле Сизиф?!.. Ну, тот самый, о котором нам в школе талдычили?
Другой запротестовал:
- Да быть такого не может!
Послышались голоса:
- Что он, дурак?
- Если и дурак, то не до такой же степени?
- Дебил?
- Все умники - дебилы!
Они подходили ближе, окружали. Дикая музыка, что обращалась не к
мозгам и не к сердцу, а напрямую к животу, низу живота, оглушала,
врезалась в уши, требовала слышать только ее.
- Идея! - вдруг взревел один. - Мы должны освободить Сизифа от его
каторги! Дадим ему свободу! Именем... мать его... ну, как там ихнего...
ага, Юпитера!
Они с гоготом ухватились за камень, намереваясь столкнуть его вниз.
Вакханки уже вытаскивали из сумок вино в прозрачных сосудах. Меня охватил
ужас: я наконец-то забрался настолько высоко...
Я уперся плечом в камень, сказал с болью, и голос мой, расколотый
страданием, перешел в крик:
- Развлекаетесь... Наслаждаетесь... И не стыдно? Вы ж ничего не
умеете. Это высшее счастье - катить в гору камень. Бывают дни, когда я вою
от горя, что не выбрал камень побольше! Одна надежда, что гора останется
крутой и высокой. Отнять у меня камень? - да он скатится и сам еще не раз,
однако я подниму его на вершину!
Меня не слушали. Ухватились за камень с визгом и животными воплями. Я
с силой отшвырнул одного, он отлетел в сторону. Я услышал удар, дерево
вздрогнуло, к подножью упало безжизненное тело.
Тяжелая глыба шатнулась. Я в страхе и отчаянии бросился наперерез,
напрягся, готовый всем телом, жизнью загородить дорогу! Камень качнуся
и... передвинулся на шажок вверх.
Юрий НИКИТИН

Светлая наука

Boris — Sun, 17 Sep 2006 12:05:01 GMT

Наука не сводится лишь к знанию, например знанию валентности углерода, расстояния от Земли до Луны, или к умению объяснить причину кровообращения в организме. Мы хотим создать науку, которая помимо знания явления могла бы дать ответ на вопрос, для чего циркулирует кровь по телу, что выражает расстояние между планетами, какая скрытая причина движет всеми нами. Нам нужна наука, которая не находилась бы на службе у того, кто сильнее других или кто знает больше остальных, а защищала и помогала строить, - Светлая наука.

Хорхе Анхель Ливрага

тема по статье на форуме в проектах.